Мы в соцсетях VK TW FB IN

Андрей Афонин: «Равные возможности — это равенство самовыражения»

19 ноября 12:09

Андрей Афонин: «Равные возможности — это равенство самовыражения»

Как ставить спектакли с «особыми» людьми и что делать, чтобы они стали полноценными членами общества, — об этом рассказал режиссер интегрированной театральной студии «Круг II» Андрей Афонин, получивший за свою работу «Золотую маску».

© Водольянов Иван

Этой весной «Золотую маску» в категории «Эксперимент» получил спектакль «Отдаленная близость», поставленный совместно российским и немецким режиссерами, Андреем Афониным и Гердом Хартманном. В этом событии многое было ново — и то, что признание профессионалов от театра впервые получила постановка интегрированной театральной студии (называется она «Круг II», обычные актеры играют здесь наравне с непрофессионалами с ограниченными возможностями здоровья). И то, что спектакль с участием актеров-инвалидов идет на сцене репертуарного театра — два года его играют в Центре драматургии и режиссуры. Ближайшие спектакли — 8 и 15 декабря.

Между тем, интегрированная театральная студия «Круг II» существует уже 17 лет. Руководит ею Андрей Афонин, режиссер и педагог, человек, хорошо изучивший западный опыт работы с «особыми» актерами. «Отдаленная близость» поставлена им с Гердом Хартманном так, что сразу и не поймешь, кто из исполнителей «особый», а кто — обычный. Тексты, которые здесь произносятся, тоже написаны людьми с ОВЗ: это сказки и стихи, эссе и дневниковые записи. О том, как страшен мир за пределами квартиры и как прекрасна мама, которая стирает белье. О том, что нет ответа, зачем ты живешь («Так и живу безответная»). О том, что некто, поселившийся в твоей голове, сводит тебя с ума.

А в октябре в студии «Круг II» сыграли новую премьеру — «Кристофер и Отец», основанную на текстах Алексея Федотова, актера с диагнозом «аутизм». Впрочем, кроме его рассказов, в спектакле звучат тексты Софокла и Унамуно, Сервантеса и Шекспира.

DSC_9533.JPG

Когда разговариваешь с Афониным, понимаешь, насколько широко он смотрит на проблему «особого» театра.

— Важно, — говорит он сразу, — перестроить само наше сознание: а именно пересмотреть исторически сложившееся в нашей стране отношение к искусству как к чему-то высшему.

— Почему?

— Эта планка хороша для высокого искусства, но она же обеспечивает гигантский разрыв между ним и простым человеком. Ты можешь заниматься в кружке, самодеятельном театре, но для того, чтобы стать профессионалом, тебе придется сильно потрудиться. И когда люди с особенностями развития начинают заниматься театром, их пытаются загнать в прокрустово ложе наших представлений об этом. Условно говоря, пытаются ставить с ними «Золушку», а эти люди могут просто не знать, что такое «Золушка», это не входит в их жизненный опыт, они вообще не понимают, что они делают и зачем. Естественно, такие постановки выглядят как подделки под любительский театр. Отношение к ним у профессионалов соответствующее: как к некому чисто социальному, абсолютно не художественному действу. И это очень мешает развитию того серьезного театрального направления, которым занимаемся мы.

— А что это за направление?

— Мы утверждаем, что и среди людей с особенностями есть те, кто способен создавать настоящие произведения искусства. Но для этого нужно допустить, что существует другой театр, другие критерии оценки. Мы исходим из того, что человек с интеллектуальной недостаточностью, как и человек неслышащий или незрячий, обладает особым мировосприятием и мышлением. Проще всего это понять на примере неслышащих людей: их язык — язык жестов, они мыслят движениями, иначе, чем мы. Это не значит, что мы не можем понять их, но нам для этого нужно сделать усилие. В фильме «Шапито-шоу» есть очень хорошая новелла про неслышащих людей. Там точно показано отношение этой малой субкультуры к самим себе и к тем, кто пытается вырваться из нее наружу, в большой мир, как к предателям. Так вот, если мы говорим о людях с интеллектуальной недостаточностью (я сейчас очень грубо их объединяю: это могут быть люди с синдромом Дауна, аутизмом, нарушениями интеллекта), то все они очень по-разному ощущают себя в мире. И у каждой из этих подгрупп должна быть своя субкультура. Они должны быть объединены.

187.jpgСцена из спектакля «Отдаленная близость»

— У вас в театре они объединены?

— У нас сейчас зарождается сообщество людей с аутизмом. Которое, кстати, разрушает обыденные представления о потребностях таких людей. Принято считать, что аутисты не хотят общаться, а они хотят, но не могут, не умеют, то, как они общаются, не принимается социумом. Но если научиться говорить с ними на языке, который они понимают, то со временем они начнут общаться на том языке, который понимаем мы. У нас в театре есть Алексей Федотов, по мотивам текстов которого мы поставили два спектакля о Кристофере — «Кристофер и Нарцисс» и «Кристофер и Отец». Кристофер — это выдуманный им персонаж, человек с аутизмом. Правда, Алексей меня обычно поправляет и говорит, что он не сам придумал Кристофера, что это герой книги «Загадочное ночное убийство собаки» Марка Хэддона. Но на самом деле Алексей взял из книги только имя персонажа, и все это истории из его собственной жизни, творчески им переосмысленные. До того как Федотов попал к нам в студию, он эти истории бормотал себе под нос, и окружающие считали, что он шизофреник, поэтому что с него взять, пусть бормочет. А мы стали их слушать и заставлять его их записывать. В результате эти истории оказались базой для взаимодействия и с Лешей, и с другими «особыми» людьми, в частности, с аутистами. Наши ребята с аутизмом, благодаря рассказам Леши, очень сильно выросли. Они стали себя по-другому осознавать. Это очень важно: понять, что есть, оказывается, люди, которые мыслят, как я, чувствуют, как я. К нашему второму спектаклю — «Кристофер и Отец» — тексты писал уже не только Леша, но и другие ребята, с другими особенностями развития. Но это были рассказы от лица Кристофера, они этого персонажа ввели в некий общий обиход. Возникло общее творческое пространство.

— Много народу сегодня занимается в студии?

— В студии сейчас около тридцати человек, как с ограниченными возможностями здоровья, так и без. Костяк студии — человек десять, от двадцати до сорока лет. Они никакие не инвалиды — у нас нет инвалидов. Просто они все особенные, и они уже научились чувствовать друг друга, поддерживать, уважать. Они знают, что каждый из них должен сам отвечать за свои действия, быть на сто процентов включенным в творческий процесс, уметь работать над ошибками. На самом деле, это то, что делает в жизни любой взрослый человек. Просто этих ребят обычно таким вещам не учат. Их бросают на произвол судьбы и говорят: давай, ты должен быть как все! И очень часто к нам приходят ребята, которые вообще не способны признавать, что они что-то делают неправильно. Потому что они все делают неправильно. И для них стоит знак равенства между принятием их как личностей и их деятельностью. Их деятельность не вписывается в рамки нормы, поэтому общество их отторгает. Эта ситуация настолько ненормальная, что они не могут ее принять. И если они принимают, что что-то делают неправильно, то они сразу обрушиваются как личности. Нам приходится долго работать над тем, чтобы объяснить человеку, что есть ты — и ты ценен сам по себе, а есть твоя деятельность, которая не всегда хороша. Иногда требуется много лет на то, чтобы человек это осознал. И вот когда появляется возможность исправлять ошибки, только в этот момент начинается нормальная театральная работа.

175.jpgСцена из спектакля «Отдаленная близость»

— То есть, получается, нужно двигаться не к тому, что все равны, а к тому, что все уникальны?

— Да, движение к инклюзии, которое наблюдается в последние годы, на самом деле не учитывает особенности этих людей. Слоган «равные возможности для всех» прежде всего имеет в виду равные возможности потребления. Мы видим, как это происходит на Западе — там огромная система поддержки инвалидов. Но она отнюдь не означает, что этих людей принимают вместе с их особенностями. То есть их принимают только в том смысле, чтобы наладить с ними коммуникацию, обеспечить их возможность потреблять что-либо. У нас же это просто голые декларации. Хотя определенные позитивные моменты есть: скажем, дети в школе узнают, что существуют другие дети, которые иначе себя ощущают в жизни. Но требовать от детей быть более толерантными, чем взрослые, мне кажется, не честно. Мы сами еще не умеем общаться с такими людьми, а наших детей заставляем быть толерантными. Нужно не так. Если ребенок ведет себя неправильно в школе, это значит, что требования, которые ему предъявляют, не соответствуют его возможностям. Значит, ему просто не нужна такая школа. Ему нужна другая система координат, в которой он мог бы чувствовать себя комфортно и мог бы в ней развиваться. И для меня равные возможности — это в первую очередь равенство самовыражения, постижения самого себя. То, что мы и пытаемся делать в нашей студии.

У нас по-прежнему боятся людей с особенностями?

— Конечно. Мы же не хотим всего этого видеть. В этом году мы перешли из центра детского творчества «Строгино», где работали много лет и где к нам привыкли, в центр культуры и досуга «Академический». Там прежде не видели инвалидов. И все испугались — педагоги, дети, родители. Притом, что наши ребята не агрессивны, наоборот, они очень открыты, даже слишком незакомплексованы. Мы с ними так занимаемся, что они привыкли к непосредственному человеческому общению. И вот они начали подходить ко всем родителям, которые сидят в коридорах и ждут своих детей после занятий, и с ними разговаривать: «А как вас зовут? А смотрите ли вы телевизор?» И так далее. Нас позвали в этот центр, поскольку планируют сделать его инклюзивным. Ну тогда давайте заниматься инклюзией! У нас есть реальный опыт инклюзии, которым мы готовы делиться. Хорошо, что дирекция центра сознательно идет на этот эксперимент и поддерживает нас. Постепенно мы налаживаем нормальные отношения со всеми.

Вообще очень трудно вытравливается из сознания людей, что инвалиды — бедные, несчастные. Я был шокирован, когда в одном «особом» театре режиссер вышел перед спектаклем на сцену и сказал: «У нас принято, чтобы после каждого па актеров с особенностями зрители хлопали». Я потом к нему подошел и говорю: «Ты что делаешь-то? Ты, во-первых, своих актеров унижаешь, и, во-вторых, ты им даешь неправильные ориентиры». То есть актер ногу поднял — а ему хлопают. И у него возникает ощущение: «О-о, я что-то крутое делаю!» И это общая тенденция. Такая материнская позиция: а вот посмотрите на моего ребенка, он тоже умеет. Зачем? Тем самым мы отбрасываем человека назад, он перестает быть адекватным. Если он выпадает из системы, где на него смотрят с обожанием просто потому, что это материнская трагедия, то он оказывается абсолютно не состоятелен. Он не понимает, что для того, чтобы существовать в обществе, нужно трудиться, и трудиться серьезно и ответственно. Он никогда не впишется в социум. Тем самым, имея благие намерения, мы разрушаем его будущее.

репетиции Кристофер и отец_(с)Анна Расторгуева-3-4.jpgРепетиция спектакля «Кристофер и отец»

А что нужно делать?

— Организовывать рабочие места, чтобы люди с особенностями могли ежедневно заниматься продуктивной деятельностью. Нужно продумать, каким образом их готовить к этому, как они смогут жить самостоятельно, без родителей. Потому что созависимость — огромная проблема таких людей: родители до старости утирают им носы, не позволяя становиться взрослыми и ответственными. К сожалению, в России нет программы сопровождаемого проживания инвалидов. Она только-только появляется сейчас в Пскове, Владимире, Нижнем Новгороде, но это крохи на гигантских просторах нашей страны. В Москве этого нет вообще. Более того, в соцзащите говорят: забудьте про это! Потому что в Москве очень дорогое жилье. При этом людей с ментальными отклонениями ведь становится все больше. А проблема не решается. Я вообще не представляю, к чему мы придем через какое-то время.

— После получения «Золотой маски» отношение к вашему театру изменилось?

— Какая-то часть театрального сообщества нас увидела и поддержала. Уже второй год я читаю лекции об особом театре в «Школе театрального лидера» при Центре имени Мейерхольда, сотрудничаю с вагановской академией, где есть люди, которым интересны новые двигательные техники. В этом году в наш летний интегративный лагерь приезжала группа из двадцати человек из питерского центра «Антон тут рядом», и с ними — Алина Михайлова, хореограф, перформер, танцор. За две недели она сделала перформанс, в котором приняли участие люди с аутизмом. И это было очень достойно. Были учтены особенности людей с аутизмом, они в этом действе существовали осмысленно, и это было интересно с точки зрения искусства. Еще мы мечтаем повезти «Отдаленную близость» по стране. Мне кажется, поделиться этим нашим опытом с другими было бы очень важно.

Александра Машукова

rambler

Информационные партнеры:

Заголовок

Оставьте свои замечания или пожелания по работе сайта.
Все поля обязательны для заполнения.

Поле должно быть заполнено

Поле заполнено неверно

Поле должно быть заполнено

Поле заполнено неверно

Поле должно быть заполнено

Поле заполнено неверно

Спасибо за сообщение!

Мы обязательно рассмотрим ваше сообщение.